О МЕДИЦИНСКОЙ ТЕРМИНОЛОГИИ, ПЕРЕВОДАХ И СЕМИОТИКЕ

Зорин Н.А.
(Московский Государственный Университет им. М.В.Ломоносова)  

Опубликовано в журнале

«Качество медицинской помощи»

№ 1,1998 с.51-53

Диалог рецензента и профессора, заведующего отделом
научного института Академии Медицинских Наук.
Рецензент должен дать отзыв на статью профессора.

Рецензент : (указывая на статью профессора, возмущенно) :
« Я не понял из текста, Вы проводили рандомизацию ? »
Профессор : (после паузы испуганно) : « Что Вы имеете в виду ? »
Р. : « То же, что и все ! »
П. : .....(Паника).

Подслушанный разговор. 1996 г.

Медицинская терминология сильно испорчена неологизмами, « латинизмами » и неудачными понятиями. Сейчас наблюдается тенденция обильно заимствовать новые выражения из английского (точнее американского) языка, не утруждаясь переводом, а просто употребляя их транскрипцию. Может быть, порой, это оправдано, но чаще нет.
      Таков, например, термин рандомизация. По-русски - случайная выборка. Мне возразят, что термин уже прижился в таком виде, удобен из-за краткости (одно слово, а не два), и что все грамотные врачи его знают. Все это и так, и не так. Ситуация, описанная в эпиграфе к настоящей статье, заставляет задуматься не столько о научном невежестве некоторых наших коллег (не это главное), а о том, почему такое невежество умножается. В. Власов. Эпидемиология. А множится оно, в частности, от прогрессивно растущего и физически неохватного потока новых сведений, в их числе, терминов и понятий. И вот здесь, находка удачного перевода, позволила бы избежать описанной ситуации. Спроси мой коллега: « Вы делали случайную выборку ? » и собеседник, даже если он ни разу не слышал о таком понятии, сразу бы понял (если только он вообще не утратил этой способности)  о чем идет речь. Иначе говоря, перевод стал бы обучающим и способствовал бы повышению грамотности исследователя. Автор не видит ничего невозможного и невосполнимого в замене выражения рандомизированное исследование на русскоязычный термин случайно-выборочное исследование.

Многие знают по собственному опыту что, встречая неудачные или непонятные термины, пропускаешь их мимо ушей. И хорошо, если иногда вовсе не понимаешь, о чем идет речь (можно посмотреть). Хуже, и чаще случается, когда наделяешь термин собственным, неверным значением. Таковы, например, недавно возникшие выражения: клиническая эпидемиология  или научно-обоснованная медицина (evidence-based medicine). Если не знаешь, что это новые понятия, кодирующие целые направления в медицинской практике, то при беглом просмотре текста они вводят в заблуждение. По поводу первого: « ...какая-то эпидемиология, никогда не занимался ею - не стану этого читать ». Или (уже читая): « Причем тут эпидемиология? Ничего не понимаю... ». О втором: « Опять какое-то резонёрство! И так понятно, что современная медицина должна быть научно обоснованной !... ».

К сожалению, с этими выражениями уже ничего не сделаешь, они по-другому не переводимы. Их остается только каждый раз комментировать, пока они не войдут в медицинский лексикон, не станут устойчивыми медицинскими понятиями, « прозрачными » для сознания потребителя. Поэтому, пока еще не поздно, нужно позаботиться о тех иностранных терминах, которые еще не подверглись наукообразной « кириллизации » (написанию иностранного слова русскими буквами) . Ужасающие примеры такого процесса дает нам компьютерная терминология, уже пустившая прочные корни в изуродованной ею психике. Путеводитель читателя медицинской литературы. Волосы встают дыбом от « софтверов », « серверов », « бластеров », « апгрейдов », и т.д. и т.п. Аналогичные примеры постепенной гибели родного языка в иноязычной среде можно услышать в иммиграции: « Закрой виндоу, чилдрынята заколдунэют! » — говорила уехавшая в Канаду украинка. Подобное наблюдал автор во Франции, когда русские ходили в магазин купить « манжры » (т.е. еды — от глагола manger (есть)+ « жратва »), потом « гутировали » ее (т.е пробовали, от gouter) и т.д. « Бабушка сделала упасть » (т.е. упала), — говорил уже через три месяца по приезду из России десятилетний мальчик. « Я имею друга », — вторил ему другой.
Сегодня борьба языков разворачивается на нашей территории. В языковую среду проникает сначала профессиональная, а затем, и повседневная « кириллизированная » лексика. В чем же состоит эта опасность?

« Кириллизация » представляет собой разновидность подавления « семиологического иммунитета », когда материальный носитель смысла — русская буква  (т.е. означающее в терминологии Ф.Соссюра) [1], несет на себе иноязычное означаемое. Психика как бы « не узнает » подмены, — буквы-то « свои », — и в знаковое пространство проникает чужеродный знак, а с ним и чужеродный миф. Знак или миф не имеющие прежнего или вовсе никакого смысла. Разум сопротивляется бессмысленности и присваивает языку новые означающие, часто по ассоциации или созвучию (« Бордюр — гулящая девка », — говорил дед Щукарь). Так рождаются жаргоны. В жаргоне нарушается прежняя « конвенция » о значении и заключается новая. Если подобные замены языка жаргоном не значительны, они « осумковываются » сохраняясь только в маргинальных (уголовный жаргон) или профессиональных (врачебный жаргон) группах. Но если вторжение массивно, как уже говорилось, язык перерождается и уже вся среда становится новым сообществом с новым языком и сообразными ему формами поведения.
Новояз, подобно свободным радикалам занимает освободившиеся валентности языка. После этого, ослабленный язык с разрушенной структурой становится уязвимым для любой мерзости. Открываются шлюзы, через которые в язык устремляется, например, лагерный сленг или « феня »: « тусовка » (что означает «хождение по камере»), « по жизни», что значит «на воле» и т.п. уже растиражированы средствами массовой информации, которые с отменой политической цензуры почему-то утратили ориентиры вообще. Эти слова и фразы приобрели в повседневном языке другое значение, одновременно стирая границу между уголовным и гражданским сообществом.

          В медицине мы также все больше и больше говорим на некоем тарабарском языке: « ... эндпойнты рандомизированных исследований при димензионном принципе категоризации ... ». Не лучше ли просто говорить по-английски? Тем более это так понравится американцам. В данном примере почти ничего не придумано. M. Luz Gamiz. Applied Nonparametric Statistics in Reliabilityе. Подобно мольеровскому герою, говорившему « прозой », многие врачи говорят « научно ». И, к сожалению, чаще затем, чтобы скрыть за наукообразной оболочкой вопиющее убожество мысли. В профессиональной сфере наблюдается утрата осторожности при простом заимствовании непереведенных терминов. Это — повод обсудить авторскую позицию, которая выходит далеко за рамки проблемы просто перевода.

Речь идет о совершенно неочевидном, на первый взгляд, утверждении, что термин, по возможности, должен вводиться в употребление на русском языке. Этот пункт расходится с широко распространенным мнением о том, что необходим именно международный стандартизированный язык терминов, призванный облегчить взаимопонимание ученых. При этом, как бы неважно, какой язык будет положен в основу. Кажется, что просто договорившись о стандартах, мы начнем друг друга лучше понимать. Здесь таится « идеологическая ловушка ». Ситуация, описанная в эпиграфе показывает, что термин (и кодируемая им процедура) становятся действительно понятными только будучи переведенным. Затем, как было показано, для тех, кто его слышит впервые, термин будет еще и обучающим.

Непереведённый язык требует обратного перевода, на который уходят все интеллектуальные силы читающего. Уходят только затем, чтобы иногда обнаружить за словами зияющую пустоту...
R. Wilcox. Fundamentals of Modern Statistical Methods. В этом случае, перевод спасает от наукообразного камуфляжа: иные медицинские « научные » тексты ни что иное, как пересказ нашего незнания на иностранном языке («вегетативная дисфункция », « эндогенный процесс », « нейроциркуляторная дистония », « кардиопатия » и т.д. и т.п.). Будучи сказанными по-русски все эти понятия просто потеряют свой « научный » смысл и прекратят вводить в заблуждение как окружающих, так и самих « ученых », столь нередко отождествляющих глубину « научных » воззрений с владением специальной терминологией. 

Наконец, любая стандартизация, действительно необходимая для внедрения в практику уже существующих технологий, становится тормозом для разработки каких-либо новшеств. Она подавляет столь необходимый для любых эволюций полиморфизм. В том числе и полиморфизм суждений. Язык, как уже говорилось, не просто средство выражения этих суждений. Существует подтверждающая уже сказанное, идущая еще от Ф.Бекона идея, сформулированная позднее, Уорфом, которая утверждает, что языки и схемы реакций, содержащиеся в них, представляют собой не просто инструменты для описания событий (фактов, положений дел), а являются также их формообразующими матрицами. Их « грамматика » содержит некоторую космологию, всеобъемлющее воззрение на мир, общество и положение в нем человека, которое оказывает влияние на мышление, поведение и восприятие людей [2]. Об этом же — известное утверждение Жака Лакана: « Бессознательное структурировано как язык » [3].
Именно поэтому непереведенное, механически заимствованное, да еще « кирилизированное » слово, внедряясь в чужой язык способно произвести в нем то, что можно назвать « прививкой от истинного смысла ». В. Урбах. Статистический анализ в биологических и медицинских исследованиях. В вышеприведенном примере с медицинскими «диагнозами » это носит относительно невинный, « камуфляжный » характер. В других же случаях дело обстоит серьезнее. Так зловещее русское слово убийца заместилось на игриво-развлекательное словечко киллер, означающее « интересной и мужественной профессии », которое своей бессмысленностью для русского ума, как бы снимает ответственность за содеянное. В контексте экономических перемен, в ряду трескучих означающих новой официально санкционированной жизни (триллер, киллер, дилер, риелтор, дистрибьютер и т.д.) оно становится едва ли не добродетелью, наряду с романтической профессией таинственных как русалки путан...

В век « четвертой власти » — mass media, язык становится мощным инструментом социальных манипуляций. Как писал М. Фуко, человек « устанавливается » системой дискурса. Мнимо отвлеченные научные « исследования » на деле становятся эффективнейшим производством, своего рода фабрикой сознания, штампующей мыслительные схемы [4].

Некритически перенимая чужую терминологию (язык), некое сообщество рискует стать пассивным потребителем чужих ценностей и стандартов, за которыми, в конечном счете, лежат экономические интересы. Недаром все развитые страны озабочены распространением именно своих языков, для чего даже создаются специальные государственные структуры (например, министерство франкофонии и т.п.).
Вот так поворачивается проблема заимствования и перевода, которая в разобранном контексте могла бы быть названа проблемой сохранения семиологического (знакового) иммунитета, оберегающего нацию от утраты самоидентичности.

Литература: