Яндекс.Метрика Язык науки и наука о языке
ХИМИЯ И ЖИЗНЬ
1979, N9
Язык науки и наука о языке
Е. А. СЕДОВ   

Границы моего мира означают 
границы моего языка
Л. Витгенштейн
1. СЛОВО И ЗНАК

“Язык”,— сказал Талейран,— нам дан для того, чтобы скрывать наши мысли”. Большинство людей все же пользуются языком как средством сообщить свои мысли другим. Но в том-то и дело, что слова человеческого языка так многозначны, что можно удивляться, как это нам вообще удается понимать Друг Друга.
Сравните: “малиновое варенье” и “малиновый звон”, “жирный шрифт” и “жирные кислоты”. Что общего между двумя значениями одного и того же прилагательного? Существует около 150 фразеологических сочетаний со словом “рука”: идти под руку, своя рука, сон в руку и т. д.; в каждом случае слово приобретает новый и неожиданный смысл. Все помнят кошмарное словечко set, которому в англо-русском словаре отведено несколько столбцов. Вот некоторые его значения, выбранные наугад: направление, очертание, прибор, покрой одежды, заход солнца, саженец; твердый, решительный, установленный; поместить, пуститься в плаванье, привести в определенное состояние” …

В интересной книге В. В. Налимова “Вероятностная модель языка” говорится о том, что каждому слову соответствует более или менее обширное поле смысловых значений, которые реализуются в сознании говорящего с разной степенью вероятности. Если я спрошу вас, какой смысл (или образ) заключен в слове “поле”, то вероятность получить ответ “открытый участок земли” будет, по-видимому, больше, чем вероятность ответа "лингвистический (или) математический термин, означающий то-то и то-то”. Важно, однако, отметить, что ни один словарь не описывает всего потенциального многообразия смысловых оттенков слова: язык поистине неисчерпаем. Слова многолики, зыбки и неуловимы, и это не порок, а, напротив, величайшее преимущество нашего языка. Именно оно дарит языку бесконечную новизну и дает возможность талантливому писателю находить свои, никем еще не использованные средства выражения.

Иное дело ученый. Недисциплинированность языка означает для него недисциплинированность мышления. Размытые пятна, которым можно уподобить слова и обороты обыденной речи, непригодны там, где требуется четкий и единообразный смысл. “Определяйте значения слов...” — этот завет Декарта на самом деле предопределил одну из самых устойчивых тенденций развития науки. Строгость терминологии — постоянная забота ученых всех направлений и школ. Но что значит “определяйте”? Это значит: сужайте. Предельно суженное слово превращается в знак. Вполне естественно стремление науки освободиться от естественного языка — заменить мягкий язык словесного описания жестким языком условных знаков. Таков язык химии — ее символов, формул и уравнений. И математики тоже.

Математическая “фраза” строится по образцу обычной речевой фразы, в ней можно вычленить подлежащее и сказуемое; но при этом каждый математический символ, будь то обозначение объекта (например, буква), знак операции (знак интеграла) или знак отношения между объектами (знак равенства), сопряжен со строго определенным понятием. Это понятие может входить в состав более сложных, таких, как функция, множество, матрица, а те в свою очередь вводятся в еще более сложные построения. Но как в детском конструкторе все детали остаются неизменными, в каких бы сооружениях они ни применялись, так и в самом замысловатом математическом тексте смысл исходных понятий никогда не меняется. Говоря языком той же математики, все первоначально вводимые понятия инвариантны относительно каких бы то ни было преобразований. Это и есть то, что отличает жесткий язык от мягкого, в котором сами эти слова “мягкий” и “жесткий” могут переливаться бесчисленными оттенками смысла под влиянием окружающих слов.

2. ПЛАТА ЗА ЖЕСТКОСТЬ

Строгость математического языка, однако, не обходится даром. Чтобы четко отграничить понятие, нужно его конкретизировать. А это значит, что чем сложнее понятие, тем оно менее поддается математической формализации.
Нетрудно определить понятие “равенство”, хотя оно достаточно емко. Более сложно понятие “эквивалентность”, но и оно описывается математически. На языке математики можно выразить даже такое хитрое понятие, как “сходство”. Но можно ли передать на нем впечатление от такого-то объекта? Едва ли.

Становясь более научной, наука как бы усыхает; переход от словесного описания к математическому вынуждает резко сузить круг рассматриваемых явлений. Приходится строго определять область применимости математических моделей, вводить разного рода ограничения. Это похоже на процедуру, в результате которой живое и шумящее листвой дерево превращается в бревно. Ограничения могут быть таковы, что они делают изучаемый объект попросту говоря нереальным.

На Земле не существует тел, свободных от трения. Но создателям классической механики пришлось закрыть глаза на эту реальность, чтобы сформулировать закон инерции, по которому — если бы не было трения — телеги могли бы ездить без лошадей.

Чтобы сделать возможным количественное измерение информации, нашему современнику Клоду Шеннону пришлось отбросить как нечто несущественное смысл текстовых сообщений, хотя каждому ясно, что текст, лишенный смысла, есть бессмыслица и ничего более.

Для самих математиков, привыкших иметь дело с идеальными объектами, в этом свойстве их языка нет ничего необычного. Но математика в наш век вторгается в области, некогда чуждые ей, — в биологию, в лингвистику. Ученому, применяющему тот или иной математический метод, следовало бы всегда хорошо помнить о том, что этот метод так или иначе мумифицирует действительность; он должен отдавать себе отчет, от каких именно сторон реального явления ему приходится отвлекаться. К сожалению, слишком часто ограничения, которые накладывает математический язык, не формулируются, и красивые выкладки вырождаются в пустой формализм, в игру.

Как же все-таки удается увязать жесткость математического описания с неустранимой зыбкостью, прихотливостью, спонтанностью исследуемого объекта? Рассмотрим это на примере математической лингвистики, новорожденной дисциплины, само название которой, вероятно, показалось бы абсурдным еще каких-нибудь тридцать лет назад.

3. ТИПОВОЙ ПРОЕКТ ЯЗЫКА

Нужно сказать, что язык математики сам по себе эволюционирует в сторону некоторого смягчения. Более всего этому способствовало развитие теории вероятностей. Классическое (детерминистское) мышление отвечает на заданный вопрос однозначно: да или нет. Фигаро может быть либо здесь, либо там; он не может быть “размазан” по сцене. Вероятностное мышление предлагает более деликатный ответ: Фигаро здесь (с вероятностью р) и вместе с тем там (с вероятностью 1—р).

Смягчение математического языка, в какой-то мере приблизившее этот язык к естественному, и было тем компромиссом, который позволил применить математические методы для исследования естественных языков.

Классическое языкознание занималось главным образом тем, что анализировало способы словообразования, сравнивало морфологию и грамматику родственных языков. Математическая лингвистика подошла к языку с другой меркой. Ее цель — создать формальный аппарат, пригодный для описания структуры любого естественного или искусственного языка — языка как такового. Ближайшим объектом для изучения служит текст, подход к нему — вероятностно-статистический. Математическую лингвистику интересуют статистические свойства текста: повторяемость букв, слов, частей речи и т. п. При этом она сознательно отвлекается от того, что составляет душу текста.— от правил грамматики, синтаксиса, наконец, от самого смысла.

Что-то похожее наблюдалось и в других областях науки. Физика (в лице Гиббса) отказалась от рассмотрения движения отдельной микрочастицы и перешла к статистическому описанию целых ансамблей микрочастиц; этот революционный шаг в большой мере предопределил все дальнейшее развитие физики в нашем веке.

Зачем нужен статистический анализ движения частиц? Затем, что из него вытекает характеристика целостной макросистемы. Точно так же статистика элементов текста выявляет общую структуру языка. Речь идет о таких закономерностях, которые характеризуют не какой-нибудь конкретный текст, например басню Крылова, а совокупность текстов — все басни Крылова, все басни вообще, все вообще художественные произведения, наконец, любые правильно составленные тексты данного языка. Больше того. Сопоставляя статистические характеристики самых разных текстов — вероятности отдельных букв, слогов, слов, моменты распределения вероятностей, соотношение предусмотренных и непредусмотренных правилами сочетаний, — можно разглядеть за этой внешней оболочкой некий каркас, общий для всех языков. Каждый конкретный язык — русский, английский или суахили — использует этот каркас по-своему; единообразная структура по-разному реализуется в языковом сознании людей — живых носителей языка. Однако ничто не мешает нам воспользоваться каркасом для того, чтобы построить на нем обобщенный искусственный язык — “язык вообще”. Призвав на помощь электронно-вычислительную технику, наука занялась неслыханной языковой инженерией; открылась возможность конструировать искусственные грамматические структуры (пример — “порождающая грамматика” американского лингвиста Ноэма Хомского), создавать “слова” и “фразы” и строить из них абстрактные языковые модели — формальные построения, лишенные конкретного смысла, но в точности воспроизводящие структуру реальных текстов.

4. ДВОИЧНЫЙ КОД И ЯЗЫКИ МИРА

Привыкнув к этим новшествам, можно по-иному взглянуть на старую проблему перевода с одного языка на другой. Traduttоге — tradittore, говорит итальянская пословица, и правоту ее подтверждает ее же собственный перевод: “переводчик — это предатель”. Утрачены рифмы и каламбур. Убедиться, что перевод почти всегда сопряжен с потерями и искажениями, можно, не обращаясь к пространным текстам; трудности начинаются уже на уровне краткого словосочетания, отдельного слова, заголовка. Название книги Гейне “Reisebilder”, в сущности, непереводимо, так как русским эквивалент “Путевые картины” неточен; речь идет не столько о картинах, наблюдаемых в пути, сколько об образах, возникающих в сознании путешественника (об этом писал Александр Блок). “Путевые впечатления”? Тоже не годится: пропадает неповторимый ритм и свежесть оригинального за головка. Рушится вся система ассоциаций, связанных в сознании немецкоязычного читателя со словами Reise и Bild. Еще пример — обратный. “Слово о полку Игореве в переводе, принадлежащем такому мастеру, как Рильке, названо “Das Igor-Lied”. Переводчик сознательно отказался от смысловой точности — по-видимому, она недостижима.

Перевод с языка на язык с минимальной потерей информации — предмет вечных словопрений и, вообще говоря, одна из малоизученных проблем (несмотря на громадный опыт). Гораздо проще, однако, обстоит дело, если воспользоваться универсальным шифром и свести проблему к переходу от одной системы к другой. Например, мы можем перевести любой текст, написанный на любом языке, на язык телеграфного, или двоичного, кода, не потеряв ни одной буквы и ни единой запятой.

Напомним, что в двоичной системе счисления используются два цифровых знака — единица и нуль. Каждая единица следующего разряда вдвое больше предыдущей (а не в 10 раз, как в десятичной системе). Арифметические действия в двоичной системе счисления много проще, чем в десятичной; таблица умножения состоит всего из одной строчки: 1х1=1. Но для наших целей двоичная система представляет особые преимущества. Идея проста: можно присвоить всем знакам печатного текста порядковые номера, а затем закодировать их числами в двоичной системе. Получится новый текст, где использованы только два знака — 1 и 0.

Двоичный код — это язык, доступный любому триггерному (имеющему два устойчивых состояния) устройству: электронной лампе, транзистору, электромеханическим, магнитным, оптическим и иным реле. С помощью двоичного кода мы можем заставить эти сравнительно простые аппараты воспроизвести на доступном им “триггерном” языке гекзаметры Гомера, прозу Толстого, адресную книгу города Москвы, статью, которую вы имеете удовольствие читать, — все что угодно.

Если язык науки — это математика, то язык техники — двоичный код. 
Язык двоичного кода не чужд самой природе. Плюс и минус электрических зарядов, два полюса магнита, “чет” и “нечет” элементарных частиц, правое и левое вращение их спинов, прямое (нормальное) и обратное (запретное) направление движения молекул сквозь биологические мембраны... Вот примеры естественных систем, отвечающих принципу двоичного кода. Степень их сложности различна. Язык — один.

Построим иерархическую цепочку постепенно усложняющихся систем:
элементарные частицы —> атомы —> молекулы —> кристаллы —> органические соединения —> клетки —> организмы —> мозг —> искусственный мозг—> ?

Мне могут возразить, что искусственный мозг — не более сложная система, чем обычный; допустим. Важно другое: все звенья нашей цепи связаны общими физическими и информационно-кибернетическими законами, и эти законы позволяют, вообще говоря, двумя знаками описать Мир — образовать из двузначного языка самые сложные из известных языков, а затем вновь превратить их в чередование единиц и нулей.

Читатель мог заметить, что от рассуждений о языке в обычном понимании этого слова мы перешли к языкам, на которых говорят уже не люди и даже не машины, но явления природы. Понятие языка подвергается ныне весьма широкой генерализации. С этим связан один из самых широких и многообещающих выводов, сделанных современной наукой. Общие принципы формирования сложных систем из составляющих их элементов (молекул из атомов; живых клеток из молекул; организмов из клеток; комплексов наследственных признаков из кодонов; биологических популяций из особей и т. д.) совпадают с теми принципами, по которым из букв алфавита складываются слова, из слов — фразы, а из фраз — сложные сообщения.Говоря кратко, действительность — это Текст.

Столбцы письменных знаков, языковый текст, но не тот, с которым имеют дело традиционная лингвистика и филология, а тот, который анализирует математическая лингвистика,— вот модель для исследования законов, управляющих любыми сложными системами — химическими, биологическими, космическими, — словом, тем, что можно назвать Текстом с большой буквы. Модель эта доступна и наглядна. Ибо если для чтения великой Книги природы науке понадобилось создать сложнейшую экспериментальную технику, то взаимосвязи элементов письменного текста видны невооруженным глазом — нужно лишь выработать для их изучения единый информационно-кибернетически-системный подход.

Возврат на главную страницу.

Возврат в КУНСТКАМЕРУ.
Rambler's Top100