Яндекс.Метрика Жизнь Билитис
ЖИЗНЬ БИЛИТИС

Билитис родилась в Греции, в начале шестого века до нашей эры в горной деревушке, расположенной на берегу Меласа в восточной Памфилии. Это суровая и грустная страна темных дремучих лесов, над которой вздымается громада Тавра. Там из скал выбиваются минеральные источники, на высотах располагаются большие соленые озера, а долины полны безмолвия.

Она была дочерью Грека и Финикиянки. Кажется, она не знала отца, ибо он вовсе не участвует в воспоминаниях ее детства. Может быть он умер до ее рождения. Иначе трудно объяснить, почему у нее финикийское имя, которое могла ей дать только мать. На этой почти пустынной земле она вела спокойную жизнь со своими матерью и сестрами. Другие молодые девушки, ее подруги, проживали невдалеке. На лесистых склонах Тавра пастухи пасли свои стада. Утром она вставала с петухами, шла в стойло, вела животных на водопой и выдаивала их молоко. Днем, если шел дождь, она оставалась в гинекее и пряла на прялке шерсть. Если была хорошая погода, она бежала в поля и заводила со своими подружками тысячи игр, которые она нам описывает.

Билитис проявляла по отношению к нимфам самую горячую набожость. Приносимые ею жертвы почти всегда предназначались для их источника. Часто она даже пыталась с ними заговорить, но очевидно она их никогда не видела: с таким благоговением она пересказывает воспоминания старика, которому случилось однажды застичь их врасплох. Конец ее пасторального существования был омрачен любовью, о которой мы мало что узнаем, хотя она много рассказывает о ней. Она перестала ее воспевать, как только та сделалась несчастной. Став матерью ребенка, которого она оставила, Билитис покинула Памфилию по неведомым причинам и никогда не увидела вновь мест, где она родилась.

Мы снова обнаруживаем ее уже в Митилене, куда она прибыла по морю вдоль прекрасных берегов Азии. В то время она едва достигла шестнадцати лет, согласно предположениям М.Хейма, который сумел правдоподобно установить некоторые даты жизни Билитис по одному из стихотворений, где упоминается смерть Питтака.

Лесбос в то время являлся центром мира. Расположенный на полпути от прекрасной Аттики до пышной Лидии, он имел столицей город, более просвещенный, чем Афины, и более развращенный, чем Сарды. Митилена была выстроена на полуострове, обращенном к азиатскому берегу. Синее море окружало город. С высоты храмов на горизонте виднелась белая линия Атарния — Пергамского порта.

Узкие улицы, всегда запруженные толпой, блистали пестро раскрашенными тканями, пурпурными и гиацинтовыми туниками, кикладами из прозрачного шелка, бассарами, волочащимися в пыли, поднимаемой желтой обувью. Женщины носили в ушах большие золотые кольца, унизанные необработаным жемчугом, а на руках — тяжелые серебряные браслеты с грубой выпуклой резьбой. Даже у мужчин волосы блестели и благоухали редкими маслами. На оголенных щиколотках Гречанок звенели ножные браслеты в виде длинных змей из светлого металла, которые перестукивали на пятках. Азиатки передвигались в мягких расписных сапожках. Прохожие останавливались группами перед лавками, образующими сплошную витрину, где продавали только выставленное: ковры темной расцветки, попоны, вытканные золотыми нитями, украшения из амбры и слоновой кости — в зависимости от квартала. Оживление в Митилене не прекращалось с концом дня: не было столь позднего часа, когда бы через открытые двери не слышались веселые звуки инструментов, крики женщин и шум танцев. Питтак, пожелавший немного упорядочить этот непрерывный разгул, даже издал указ, который запрещал использовать в ночных праздниках слишком юных флейтисток. Однако этот указ, как и все указы претендующие изменить течение естественного образа жизни, породил не выполнение, а засекреченность.

В обществе, где мужья ночами столь заняты вином и танцовщицами, женщины неизбежно должны были сблизиться и найти утешение от одиночества в общении между собой. Отсюда последовало их тяготение к тем деликатным способам любви, которые окрестила уже античность, и которые содержат, что бы об этом ни думали мужчины, больше истинной страсти, чем стремления к пороку.

Тогда Сафо была еще красива. Билитис ее знала и описывает под именем Псапфы, которое она носила на Лесбосе. Несомненно, именно эта восхитительная женщина научила маленькую Памфилку искусству слагать ритмические фразы, и сохранять для потомков память о дорогих существах. К несчастью Билитис приводит мало подробностей отосительно этой личности, ныне столь плохо известной. И об этом стоит пожалеть, поскольку было бы драгоценным любое слово, сказанное о великой Вдохновительнице.

Зато она оставила в тридцати элегиях историю своей дружбы с молодой девушкой ее лет, которую звали Мназидика и которая жила с ней. Мы уже встречали имя этой молодой девушки в стихотворении Сафо, где она превозносит ее красоту. Но само это имя было сомнительным, и Бергк был близок к мысли, что она звалась просто Мнаис. Песни, которые можно прочесть ниже, доказывают, что эта гипотеза должна быть отброшена. Представляется, что Мназидика была очень нежной и очень невинной маленькой девочкой, одним из тех очаровательных созданий, чье предназначение — позволять себя обожать, и которых тем больше любят, чем меньше усилий они прилагают, дабы заслужить то, что им дают. Беспричинная любовь длится особенно долго. Эта длилась десять лет. Мы увидим, как она рухнула по вине Билитис, чья чрезмерная ревность не знала никаких границ.

Когда она почувствовала, что ничто больше не удерживает ее в Митилене, кроме горестных воспоминаний, Билитис совершила второй переезд: она перебралась на Кипр — остров греческий и финикийский, как и Памфилия, облик которого должен был часто напоминать ей родные места.
Именно здесь Билитис в третий раз заново начинает свою жизнь способом, который трудно заставить понять без нового напоминания, насколько любовь считалась святыней у античных народов. Куртизанки Аматунта не были, как наши, созданиями в немилости, изгнанными изо всякого светского общества. Это были девушки из лучших семейств города. Афродита одарила их прелестью, и они благодарили богиню, посвящая свою признательную красоту служению ее культу. Все города, где, как в городах Кипра, были храмы с многочисленными куртизанками, оказывали этим женщинам такое же почтительное внимание.

Необыкновенная история Фрины, в изложении Атенея, позволяет представить это поклонение. Неправда, что Гиперид был вынужден ее обнажить, чтобы покорить Ареопаг, а ведь преступление было большим — она убила. Оратор разорвал лишь верхнюю часть туники и открыл только ее груди, и он умолял судей “не предавать смерти жрицу действовавшую по наущению Афродиты”. В противоположность другим куртизанкам, которые выходили, одетые в прозрачные киклады, позволяющие угадывать все детали их тела, Фрина имела обыкновение закрывать даже волосы, завертываясь в одно из тех больших складчатых одеяний, грацию которых сохранили для нас статуэтки Танагры. Никто кроме ее друзей не видел ее рук выше кисти, ни ее плеч, и никогда она не появлялась в бассейне общественных бань.

Но однажды случилось необычайное. Это произошло в день Элевзинских праздеств. Двадцать тысяч людей, пришедших изо всех стран Греции, собрались на пляже, когда Фрина приблизилась к волнам. Она сняла свою одежду, развязала свой пояс, она даже сняла нижнюю тунику, “она распустила свои волосы и вошла в море”. В толпе был Пракситель, который по этой живой богине изваял Афродиту Книдскую, и Апеллес, который узрел формы своей Анадиомены. Великолепный народ, перед которым нагая красота могла появляться, не вызывая ни смеха, ни ложного стыда!

Я хотел бы, чтобы эта история была историей Билитис, потому что, переводя ее Песни, я полюбил подругу Мназидики. Несомненно ее жизнь была столь же чудесной. Я сожалею единственно, что о ней не рассказано большего, и что древние авторы, те по крайней мере, которые ее пережили, оказались столь скупы на сведения о ее личности. Филодем, дважды позаимствовав у нее, даже не упоминает ее имя. За недостатком хороших сказаний, я предлагаю довольствоваться деталями о ее жизни как куртизанки, которые она предоставляет нам сама. Она была куртизанкой, это нельзя отрицать, и ее последние песни даже доказывают, что, обладая достоинствами своего призвания, она выказывала также и самые низменные слабости. Но я желаю знать только ее достоинства. Она была набожной и соблюдала обряды. Она оставалась верной храму, пока Афродита снисходительно сохраняла юность своей самой искренней поклонницы. 

В день, когда она перестала вызывать любовь, она перестала писать. Так говорит она. Однако трудно предположить, что Памфилийские песни были написаны во времена пережитого. Как бы маленькая пастушка с гор научилась слагать стихи согласно сложным ритмам эолийской традиции? Представляется более правдоподобным, что, состарившись, Билитис с удовольствием воспела для себя самой воспоминания далекого детства. Мы не знаем ничего об этом последнем периоде ее жизни. Мы не знаем даже скольки лет она умерла.

Ее гробница была найдена М.Ж.Хеймом в Палаео-Лимиссо на краю античной дороги невдалеке от развалин Аматунта. Уже тридцать лет как эти развалины почти исчезли, и камни дома, где может быть жила Билитис, мостят сегодня набережные Порт-Саида. Но гробница, соласно финикийскому обычаю, была подземной, и она уцелела, ускользнув даже от охотников за сокровищами.

М.Хейм проник в нее через узкий колодец, засыпанный землей. В глубине колодца он обнаружил заложенную дверь, которую ему удалось взломать. Широкий и низкий склеп, вымощенный плитами известняка, имел четыре стены, покрытые пластинами амфиболита, где простым капитулом были выгравированы все песни, вошедшие в эту книгу, за исключением трех эпитафий, красовавшихся на саркофаге.

Именно здесь в большом гробу из обожженной глины покоилась подруга Мназидики, под крышкой, оформленной согласно трогательному предписанию, по которому в глине запечатлевается лицо умершей. Волосы окрашены черным, глаза полузакрыты и продолжены карандашем, как это она сделала бы при жизни, а щеки едва тронуты легкой улыбкой берущей начало от линий рта. Никто никогда не расскажет, какими были эти губы, одновременно четкие и выпуклые, нежые и тонкие, соединенные друг с другом, будто опьяненные поцелуем.
Когда открыли гроб, она явилась в том виде, в каком ее положила благочестивая рука двадцать четыре века тому назад. Склянки с духами висели на глиняных шипах, и одна из них спустя столько лет еще благоухала. Серебряное полированное зеркало, в котором Билитис видела себя, стилет, которым она наносила синюю краску на веки, были найдены на своих местах. Маленькая нагая Астарта — навеки драгоценная реликвия, бодрствовала по-прежнему над скелетом. Он был убран всеми ее золотыми украшениями и бел, как заиндевевшая ветка, но оказался таким нежным и хрупким, что от самого легкого прикосновения рассыпался в прах.

Константин. Август 1894
Пьер Луи.


 

Возврат на главную страницу.

Возврат в КУНСТКАМЕРУ.
Rambler's Top100