Яндекс.Метрика Функциональный кризис науки
Каждый слышит то, что понимает. Гете Трудных наук нет, есть только трудные изложения. А.И. Герцен. Часть материалов сайта доступна только подписчикам. На период подписки они имеют возможность оперативной консультации по статистическому анализу биомедицинских данных. Запрос на подписку направляйте редактору БИОМЕТРИКИ.
Вопросы философии. 1998г. вып.1
Функциональный кризис науки
А.В.ЮРЕВИЧ, И.П.ЦАПЕНКО

Бедственное состояние российской науки наверняка очевидно для всех читателей журнала. Тем не менее, поскольку в стройном хоре поющих ей отходную, иногда прорезаются отдельные оптимистические голоса (как правило, принадлежащие правительственным чиновникам), есть смысл кратко обрисовать основные симптомы кризиса.

Количество российских ученых быстро сокращается. С 1990 по 1992 г. наша некогда самая многочисленная в мире армия, ученых потеряла почти треть своего личного состава, а к 1996 г. поредела более чем вдвое по сравнению с 1986 г. Большинство НИИ, особенно отраслевых, лишились более 70 % сотрудников [15]. Если так будет продолжаться, в начала следующего века ученые могут стать у нас такой же экзотикой, какой были бизнесмены до начала монетаристских реформ.

Значительно ухудшилась материально-техническая и информационная оснащенность российской науки. По оценкам зарубежных экспертов, среднестатистический российский ученый обеспечен оборудованием, необходимым для проведения исследований, в 80 раз, а информацией в 100 раз хуже американского. Средний возраст б0%  измерительных приборов превышает 15 лет, в то время как, например, в Японии и США они считаются устаревшими и списываются уже после 5 лет эксплуатации[17]. Закупка зарубежных научных журналов с 1990 по 1992 г. сократилась в 8 раз, а в дальнейшем вообще почти прекратилась[12]. Исследовательская аппаратура, отключенная из-за отсутствия средств на электроэнергию, превратилась в привычный символ наших некогда богатых НИИ, а научные конференции из-за отсутствия средств на командировочные расходы – в реликтовое явление.

Продуктивность научных исследований снижается.

Количество открытий и изобретений сократилось с 200 тыс. в конце 80-х годов до ЗОтыс. в 1994 г. В течение последнего десятилетия отечественные ученые, продемострировав небывалую активность в политике, значительно скромнее проявили себя в науке, сделав лишь 2% всех открытий, совершенных у нас с 1917 г. А экономический эффект от внедрения научных открытий и изобретений сейчас в 6 раз ниже, чем в 1991 г. [З]. Происходит также неуклонное снижение индекса цитирования российских ученых [11], они, несмотря на свою энергичную переписку с международными научными фондами и большую эмиграционную активность, занимают всЈ более скромные места в мировых рейтингах, а их труды всЈ реже удостаиваются перевода на иностранные языки.

4. Интенсивная утечка умов из российской науки стала таким же символом нашего смутного времени, как, скажем, забастовки шахтеров, взрывы в центре столицы или потасовки в парламенте. И хотя, по данным паспортно-визовой службы МВД РФ, нашу страну ежегодно покидают 5-6 тыс. ученых, этот процесс имеет большой потенциал, поскольку, как показывают опросы, до 95% наших научных сотрудников, особенно представителей молодого поколения, имеют ярко выраженную "установку на эмиграцию" и, вероятно, уедут, как только им предоставится подходящая возможность [13].

Но еще чаще ученые расстаются с отечественной наукой не ради жизни за рубежом, а ради бизнеса и политики: на одного эмигрировавшего за рубеж приходится 9 ушедших из науки в эти сферы деятельности. В результате бывшие ученые составляют примерно половину нынешнего правительства и около 30% руководителей крупных коммерческих структур [7].

Все еще впечатляющее количество оставшихся в науке тоже не должно создавать иллюзий. Больше половины научных сотрудников вынуждены подрабатывать [19] и часто связаны с научными институтами лишь местом нахождения своих трудовых книжек.

Наблюдаются резкое падение престижа научной деятельности и кризис
профессионального самосознания отечественных ученых. Данный симптом кризиса российской науки не столь "материален" и потому не так нагляден, как остальные, но имеет не менее разрушительные последствия.

Лишь 17% научных сотрудников имеют заработок, превышающий официальный прожиточный минимум [4], что, естественно, создает им очень невыгодное положение в обществе, где основной ценностью являются деньги. Наука превратилась в нашей стране в беспрецедентно - и для мировой практики, и для нашей истории - непрестижную профессию. Проводившиеся в советское время опросы показывали, что львиная доля родителей хотела видеть своих детей учеными и космонавтами. Нынешние родители могут увидеть своих отпрысков учеными разве что в страшном сне, а половина самих людей науки жалеют о своем выборе и не желают, чтобы их дети его повторили[15].

Ощущение ненужности науки нашему обществу, превращение в людей второго сорта, падение социального статуса крайне болезненно переживаются учеными, порождая у них "синдром ненужности". В результате в их среде быстро нарастает количество неврозов и более серьезных психических расстройств: в психиатрических клиниках, по выражению одного из журналистов, "в одном отделении лежат, бывает столько ученых мужей, профессоров, что впору симпозиумы в палатах проводить"[1.С.81.

На фоне безрадостной в целом картины, конечно, проступают и отдельные позитивные явления. Среди таковых обычно отмечаются успешная деятельность научных стендов, как отечественных, так и зарубежных, свобода планирования научных работ, лучшие, нежели в прежние годы, возможности выезда за рубеж и издания научной литературы (в том числе и за счет отсутствия учреждений типа Главлита) и др. (9).

Все это, впрочем, лишь слегка подслащивает горькую пилюлю. В сложившихся условиях разговоры о глубоком кризисе российской науки звучат, пожалуй, не пессимистично, а оптимистично, поскольку, по выражению В.Захарова и В.Фартова, ее нынешнее состояние - это уже не кризис, а кома (5). И не случайно опросы показывают, что более 80% российских ученых констатируют значительное ухудшение положения дел в нашей науке, и лишь 2% - некоторое улучшение - в основном благодаря усилиям различных научных фондов [15].

В чем же дело, почему наша некогда столь могучая наука, поражавшая своими свершениями весь мир, дошла до состояния комы? Естественно, каждый понимает, что корень всех ее бед - убогое финансирование. В 1996 г. на нее было выделено лишь 0,42% ВВП (в советские годы - 5-7%) и в сопоставимых ценах меньше, чем в советские годы расходовалось на финансирование одних только космических исследований [3]. Денег на науку нет и быть не может: ведь те, кто богат, не вкладывают деньги в науку и производство, а тратят на предметы роскоши и переводят за рубеж. В результате наша наука по-прежнему почти полностью зависима от государства, получая от него более 80% своего бюджета [6]. Казна же постоянно пуста, поскольку мало кто платит налоги, а основные источники ее наполнения в советские годы - сырьевые ресурсы - приватизированы и теперь наполняют не государственный, а частные карманы.

Вся эта весьма распространенная система рассуждений, конечно, верна, но выражает довольно поверхностные причины кризиса российской науки. В основе происходящего с ней лежат более глубокие причины - я первую очередь серьезный функциональный кризис, переживаемый как ею, так и всем мировой наукой.

Любой отечественный ученый, сумевший - благодаря отмеченной выше расширившейся возможности загранпоездок - побывать за рубежом, наверняка заметил, что и "там" вопреки распространенным у нас мифам о процветании зарубежной науки, с ней не все благополучно. Щедро финансируются лишь те программы, которые сулят быструю прибыль, в основном различные компьютерные разработки. Фундаментальная же наука переживает трудные времена, что обусловлено не бедностью государства или скупостью предпринимателей, а ее функциональным кризисом.

Уловить основные симптомы этого кризиса можно, рассмотрев науку как социальную систему, исполняющую определенные функции. Основные функции науки принято разделятьнакогнитивные и социальные, причем, если для самой науки существеннее ее когнитивные функции, то общество ценит науку, главным образом, за выполнение ею социальных функций. Главной когнитивной функцией науки считается производство нового знания - фундаментального и создаваемого на его основе прикладного, которое, в свою очередь служит основой выполнения наукой ее социальных функций.

Именно здесь - в сердцевине сплетения функций науки - возникает первая трещина. Несмотря на некоторое соответствие действительности истматовской метафоры о превращении науки в непосредственную производительную силу, давно подмечено, что фундаментальная наука накапливает свое знание быстрее, чем прикладная превращает его в практически полезное, прибыльное знание, в результате чего накапливается некоторый избыток фундаментального знания, которое прикладная наука не успевает переварить. Поэтому общество стремится как бы "приостановить" фундаментальную науку, пока произведенное ею знание будет утилитаризировано: "время научных открытий сменилось временем использования плодов этих открытий, когда науке дается временная (надо полагать) отставка" [8.C.23]

Естественно, это возможно только в условиях расхождения двух функций науки - познавательной и практической, на которые расщепляется функция производства
нового знания. Фундаментальная наука продолжает выполнять познавательную функцию, однако на пути выполнения ею практической стоит описанное "затоваривание".

В условиях этого расхождения решающее значение имеет доминирующий социально-психологический настрой общества, определяющий, что для него важнее - познавательная или практическая функция науки, и, соответственно, стоит ли наука, исправно выполняющая, хотя и не по своей вине, только первую функцию, больших затрат. Современному обществу свойственна не столько потребительская, сколько "здесь и теперь - психология", характеризующаяся преобладание прагматических ориентаций, быстро осуществимых намерений и соответствующих ценностей. Современный человек не любит ждать и видеть свои деньги истраченными на то, что начнет давать осязаемый результат в необозримом будущем. Такие соблазны, как полеты на Марс, контакты с другими Цивилизациями и т.д., будоражившие воображение предшествующего поколения, его мало возбуждают, и он скептически относится к различным "прыжкам в XXI век" и "открытиям, опередившим свое время". 

Одним из проявлений "здесь и теперь - психологии", оказывающим особо заметное влияние на судьбу науки, является глобальная мистификация массового сознания, находящая выражение в таких явлениях, как повышенный интерес к оккультным феноменам, широкая популярность колдунов, гадалок, хиромантов, экстрасенсов и т.д. Подобное состояние общества часто и совершенно неадекватно воспринимается как порождение современной российской действительности, где все основные симптомы массового помешательства проявляются с особой остротой. Однако в действительности бум мистицизма является лишь дошедшей до нас с Запада волной, на пути которой прежде стояли твердый материализм отечественного обывателя и бдительность советских идеологов.

В конце 70-х годов известный канадский физик К. Саган, автор одного из публицистических бестселлеров "Драконы Рая" писал: "Сейчас на Западе (но не на Востоке) наблюдается возрождающийся интерес к туманным, анекдотичным, а иногда и подчеркнуто ложным доктринам, которые, если бы были правдивыми, создали бы более интересную картину вселенной, но, будучи ложными, выражают интеллектуальную неаккуратность, отсутствие здравомыслия и траты энергии в ненужных направлениях" [21. Р. 247]. Образцы подобных доктрин, перечисляемые К.Саганом: астрология, учение об аурах, парапсихология, мистицизм и т.д. По его мнению, их популярность выражала активность наиболее примитивных - лимбических структур мозга, нашедшая выражение в "стремлении заменить эксперименты желаниями" [21. Р. 248]. А сейчас, как это ни парадоксально, например, в Аlmа Маtег Силиконовой долины - в штате Калифорния - профессиональных астрологов насчитывается больше, чем профессиональных физиков [14].

Связь тотального мистицизма со "здесь и теперь - психологией" достаточно прямолинейна. Человеку свойственно желать чудес и не только потому, что материализм для многих скучен и в качестве постоянного мировоззрения надоедает, но и в силу более фундаментального свойства человеческой природы, которое можно найти и у австралийского аборигена, и у советского строителя коммунизма, и у представителя современного западного общества. В роли создателя чудес довольно долго выступала наука, потрясая воображение обывателя умопомрачительными открытиями и фантастическими возможностями.

Однако она обманула и разочаровала его. Научно-фантастические романы, которые у целого поколения в не меньшей степени, чем учебники физики, формировали взгляд на Мир, обещали полеты в глубины галактики, смешанные браки с инопланетянами, превращение антропоподобных роботов в предмет домашней утвари и т.д. уже в 80-90-е годы, в худшем случае - в начале следующего века. Следующий век наступает, а на Марс на такси не съездишь, да и вообще, как свидетельствуют пробы грунта, там нет ничего интересного.

Обыватель не прощает таких разочарований и в поисках чуда обращает свой взор к, казалось бы, давно побежденным наукой магии и астрологии, обещающим свои чудеса "здесь и теперь" и не требующим долгих ожиданий. В результате наука лишается весьма важной для обывателя "чудотворческой" функции и начинает утрачивать еще более важную мировоззренческую, которую она давно и, казалось, навсегда перехватила у религии, определяя представления массового сознания о том, как устроен мир.
 

Надо заметить, что, как это ни парадоксально, сама наука во многом содействовала порождению идей и настроений, на почве которых расцвел подрывающий ее основы современный мистицизм. Она породила гипотезы - о существовании биополей, возможности экстрасенсорного восприятия, влиянии космоса на организм человека и др., которые активно эксплуатируются магами, астрологами и экстрасенсами качестве объяснительных принципов. Она подала им пример социальной организации: в процессе происходящей сейчас институционализации сообщества магов, колдунов и т.д., они моделируют организацию научного сообщества, создавая институты и академии (здесь трудно не вспомнить НИИЧАВО - Научно-исследовательский институт чародейства и волшебства, прозорливо описанный Стругацкими в романе "Понедельник начинается в субботу"), присуждая себе ученые степени магистров бедой и черной магии или профессоров парапсихологии. И, наконец, именно наука своими открытиями, не раз разрушавшими привычное мировосприятие, внушила массовому сознанию, что, в принципе, все возможно - даже то, что сейчас кажется абсолютно нереальным.

Другая причина функционального кризиса науки состоит в ослаблении ее некогда очень важной и самой "агрессивной" функции. Наука всегда верой и правдой служила военной промышленности, и остановка гонки вооружений во многом оставила ее не у дел. Если учесть, что почти любая оборонная разработка тянула за собой длинный шлейф спин-эффектов - побочных открытий и изобретений, а также открытий и изобретений, применимых не только при производстве оружия, но и в мирной жизни, то нетрудно себе представить, какой урон сворачивание оборонных исследований нанесло "мирной" науке. Впрочем, как не бывает худа без добра, так не бывает и добра без худа...

Кризис науки порождается и отношением к ней, которое с особой рельефностью проявляется в экологическом сознании, хотя в той или иной мере представлено и в современном массовом сознании вообще. Несмотря на внешнюю непрагматичность экологического сознания, его отношение к науке вполне прагматично и вписывается в традиционную экономическую формулу, соотносящую затраты и результаты. На одну чашу весов кладутся достижения науки и то хорошее, что она дает, на другую - "издержки": средства, которые тратятся на науку, и устрашающие экологические последствия научно-технического прогресса. 

Естественно, когда на "плохую" чашу весов научные исследования кладутся облипшими тем, что к ним не относится -безответственностью политиков, меркантильностью бизнесменов и т.д., использующих научное знание не так, как хотелось бы ученым, она легко перевешивает. Подобный способ "взвешивания" науки передается массовому сознанию, весьма расположенному традициями западного общества к оценке любой социальной структуры на основе соотнесения затрат и результатов [181. При этом сама постановка вопроса, обычно сводимая к форме "Что для Вас важнее - полеты на Марс или здоровье Ваших детей?" оставляет науке мало шансов. 

И, наконец, хотя это и весьма спорно, многие аналитики отмечают в западном обществе постепенное разрушение его традиционных - протестантских -ценностей. Если это действительно так, то наука утрачивает одну из главных основ своего существования, ибо, как весьма убедительно показано М. Вебером [2] и его последователями, именно протестантская этика и соответствующая массовая психология явилась одной из главных предпосылок формирования и успешного развития науки Нового времени.

Функциональный кризис науки вживляет в массовое сознание ее образ как дорогостоящей и небезопасной социальной структуры, сулящей весьма призрачные и отдаленные во времени дивиденды, и в демократических странах, где именно носитель этого массового сознания, являющийся типовым избирателем и налогоплательщиком, определяет основную траекторию развития науки, неизбежно оборачивается снижением ее социального престижа и сокращением финансирования. Можно предположить, что в этих условиях все еще впечатляющее финансирование фундаментальных научных исследований в развитых странах (2-4% ВВП), осуществляющееся скорее по инерции, будет сокращаться, и, что особенно печально для нас, зарубежные научные фонды, сейчас оказывающие весьма ощутимую поддержку российской науке, вскоре будут вынуждены переключить свои усилия на спасение науки в собственных странах.

Уже в силу последнего обстоятельства функциональный кризис мировой науки проецируется и на российскую науку, открывая перед ней весьма тревожные перспективы. Но этим ее проблемы, естественно, далеко не исчерпываются; она переживает двоякий функциональный кризис - и в качестве составляющей мировой науки, и в качестве субструктуры российского общества.
 

Обращаясь к рассмотрению второй слагаемой этого кризиса, следует сформулировать предварительное утверждение о том, что в любом обществе наука выполняет когнитивные и социальные функции, но если ее когнитивные функции универсальны, то социальные достаточно вариативны и зависят, от особенностей общества.
 

Когнитивные функции отечественной науки были теми же, что и в других странах: производство нового знания, объяснение мира и т.д., хотя ее социальный контекст подчас порождал весьма специфические когнитивные образования вроде научного коммунизма или теории Лысенко. А вот ее социальные функции были весьма специфичны и выражали особенности советского общества. Принято считать, что основная социальная функция советской естественной науки состояла в укреплении оборонной мощи государства, а общественной науки - в "промывании мозгов" (советский аналог мировоззренческой функции) и укреплении советской идеологии [15]. Можно добавить и еще одну - "престижную" функцию: наука позволяла запускать спутники и тем самым использовалась для демонстрации успехов советского государства, преимуществ социализма и т.д.

Естественно, эти функции науки носили макросоциальный характер, далеко не всегда трансформируясь в соответствующие мотивы ученых и определенную направленность конкретных научных исследований. Отнюдь не каждый советский естествоиспытатель думал об укреплении оборонной мощи государства, равно как далеко не всякий обществовед преследовал идеологические цели. Но наука как социальный институт пользовалась поддержкой власть предержащих и щедро финансировалась(напомним, что в советские годы на нее выделялось 5-7% ВВП), главным образом, благодаря выполнению ею именно этих функций, жизненно важных для советской системы. И вполне закономерно, что, как отмечают историки науки, практически любое естественнонаучное исследование имело, если не прямое, то, как минимум, скрытое отношение к военным целям (а любая работа в области общественных наук - идеологическую подоплеку, пусть во многом ритуальную, в виде ссылок на работы классиков марксизма, решения съездов и т.д.).

Изменения, происшедшие в нашем обществе, сделали все три основные
социальные функции отечественной науки невостребованными, поскольку наша страна ныне всерьез не заботится о своей оборонной мощи, а тем более о престиже, и вообще не имеет какой-либо идеологии. Но поначалу утрата этих функций даже радовала отечественных ученых, ожидавших, что им на смену придут функции, которые наука выполняет в цивилизованном обществе - обеспечение технического и социального прогресса, ускоренного развития экономики и др. И особые надежды, разумеется, возлагались на "рыночную" функцию науки - создание ею нового знания, которое позволяет производить новую, более конкурентоспособную продукцию и получать прибыль.

Этим надеждам не суждено было сбыться, поскольку в обществе, постоянно сокращающем объемы производства и построившем свою экономику на спекулятивно-финансовых операциях, наука не может быть востребованной (зачем синхрофазотроны стране, которая не способна наладить производство чайников и сковородок?). Неприспособленность российской науки к отечественному варианту рыночной экономики породила распространенный миф о ее низком рыночном потенциале, якобы обусловленном порочными советскими традициями, неразворотливостью, бюрократизированностью и т.д. 

Этот миф опровергается многими фактами, в частности охотной покупкой российских технологий на мировом рынке. Не российская наука не способна адаптироваться к рынку, а российский рынок таков, что не может ассимилировать новое научное знание. Но результат все равно неутешителен для отечественной науки: утрата ею советских функций не компенсирована обретением функций, характерных для рыночной экономики. В результате на месте социальных функций возник функциональный вакуум, который в массовом сознании неизбежно трансформируется в представление о ненужности науки нашему обществу.

В принципе вакуум на месте социальных функций науки может быть заполнен за счет ее когнитивных функций - путем утверждения в массовом сознании веры в то, что наука производит новое знание, и этого уже достаточно для того, чтобы ее холить и лелеять. Именно данный прием "функционального замещения" – замещения социальных функций науки ее когнитивными функциями, усиленный употреблением метафор вроде "наука - путь в будущее", "наука открывает неизведанное" и т.д. - обычно и используют защитники отечественной науки, взывающие к нашему обществу и власть предержащим не разрушать ее дальше. Акцентирование когнитивных функций обычно сопровождается утверждениями о ее самоценности, лежащими в основе призывов сохранить отечественную науку в виду ее славных традиций, уникальности и др.

Подобная агитация, естественно, предполагает определенный адресат - член правительства, министр финансов, влиятельный политик, рядовой гражданин или кого-то еще, в иерархии ценностей которого такие ценности, как постижение нового (но необязательно практически полезного), самоценность познавательного процесса, приоткрытие завесы, скрывающей будущее (но опять же без прагматического умысла), занимают ведущие места. Было бы ошибкой объявлять подобный адресат мифическим персонажем, аналогичным бескорыстному строителю коммунизма или абсолютно честному российскому бизнесмену. Достаточно вспомнить, что сознание советских граждан в 50-70-е годы было пропитано "романтическим сциентизмом" - убежденностью в том, что наука вскоре не только решит все земные проблемы, но и откроет прекрасное будущее, которое виделось не на Земле - в раздорах между государствами и политическими партиями, а в космосе - в увлекательных контактах с другими цивилизациями.

Этот “романтический сциентизм" был не менее характерен для советского общества, чем мрачный "милитаристский сциентизм" [20], основанный на оборонно-идеологических функциях советской науки. И симптоматично, что научная фантастика долгие годы была у советского читателя одним из самых любимых литературных жанров.
 

Разумеется, к обществу, проникнутому "научным романтизмом", можно апеллировать с утверждениями о самоценности науки, равно как и с видением ее функционального предназначения в "расширении горизонтов познания", "приоткрытой завесы в будущее" и т.д. И вполне закономерно, что в советском обществе не только большинство родителей мечтали видеть своих детей учеными и космонавтами, но и, несмотря на обостренное чувство социальной справедливости и сравнительные традиции советских людей зажиточный академик, в отличие, скажем, от богатого директора комиссионного магазина, у них раздражения не вызывал. Большие затраты на науку тоже
не вызывали недовольства, верными индикаторами которого в советские годы служили анекдоты и другие порождения "кухонной политики". 

Но все изменилось. Современное российское общество не менее прагматически ориентировано и пропитано "здесь и теперь - психологией", чем общество западных стран. Степень прагматической ориентированности наших сограждан, конечно, не следует переоценивать. Опросы показывают, что в иерархии их основных жизненных ценностей ориентация на создание хорошей семьи или получение интересной работы занимает более высокое место, чем ориентация на заработок; среди основных мотивов выбора профессии возможности творчества и самореализации преобладают над материальными соображениями, а конкурс на гуманитарные факультеты МГУ уже второй год подряд выше, чем в вузы, дающие более потребное на рынке экономическое и юридическое образование.

Тем не менее в современном российском массовом сознании отчетливо проступают установки, идущие вразрез с прежним отношением к науке. "Здесь и теперь - психология" наиболее рельефно проявляется в нежелании чего-либо ждать, а тем более жертвовать удовольствиями сегодняшнего дня ради будущего, что явилось естественной реакцией на длительное навязывание "модуса ожидания" - преодоления "временных" трудностей, светлого будущего или чего-то еще. Наука же предполагает достаточно длительное ожидание - результата, который, к тому же, далеко не гарантирован, и поэтому она не делается и не поддерживается нетерпеливыми.
 

Выраженный интеллектуализм советского общества, по крайней мере, его образованной части, подчас доходивший до настоящего культа мысли, сменился весьма антиинтеллектуалистическим культом "дела" (понимаемого как "делание" денег, заключение сделок и т.д.), на фоне которого не прагматически направленное мышление презрительно квалифицируется как пустая "болтовня". 

Ну и конечно, для типового носителя нынешнего российского менталитета весьма мало значит престиж государства; перспективы превращения России в отсталую страну, в сырьевой придаток развитых стран его мало пугают.

Главные установки этого менталитета противоречат ценностям, на которых основана традиционная система научного познания, и могли бы ужиться лишь с "рыночной" наукой, которой, как было показано, в современном российском обществе быть не может. В результате прежние социальные функции отечественной науки не только не замечтаются ее рыночной функцией, но и не могут быть компенсированы когнитивными функциями, что превращает вакуум на месте прежних социальных функций в общий функциональный кризис.

Функциональный кризис, конечно, затронул не всю нашу науку. На фоне остановленных синхрофазотронов и опустевших институтов естественнонаучного профиля наблюдается интересное явление, в возможность которого еще лет двадцать назад, когда естествознание считалось "настоящей" наукой, а общественные науки - их не слишком полезным придатком, было бы трудно поверить: процветание таких дисциплин, как социология, психология и политология. За последнее десятилетие в нашей стране возникло более 100 (!) новых социологических центров, количество политологов перевалило за 50 тысяч, а психологи уверенно обосновались при всех известных политиках, во всех крупных банках и коммерческих структурах. 

Чтобы понять это явление, недостаточно ограничиться общим тезисом о том, что основные проблемы нашего общества - социальные, политические и психологические, а полеты в иные миры для нас не столь актуальны, и поэтому оно предъявляет основной заказ именно к социальным наукам. Функции науки полезно рассмотреть еще в одной плоскости - в зависимости от их адресата. Нетрудно заметить, что основные социальные функции советской науки были ее "государственными" функциями, - состояли в укреплении оборонной мощи, престижа и идеологии тоталитарного государства. Функции, выполняемые наукой в цивилизованном обществе: производство нового знания, ускорение технического прогресса "рыночная", да и "чудотворческая", - это "общественные" функции, осуществляемые в интересах всего общества или, по крайней мере, его значительной части. Консультирование политиков и обслуживание бизнесменов - это "элитарные" функции науки, выполняемые ею ради политической и экономической элиты.

Основная "клиентура" науки определяется характером общества. В тоталитарном обществе она выполняет преимущественно "государственные" функции, в демократическом - "общественные", в элитаристском - "элитарные". Наше общество - элитаристское и поэтому потребляет науку, в основном, в ее "элитарных" функциях. Политическая элита использует ту науку, которая полезна для зондирования общественного мнения, создания политических имиджей и подготовки избирательных кампаний, бизнес-элита - ту науку, которая помогает подбирать персонал и продавать продукцию. В результате наблюдается внешне парадоксальный расцвет политологии, социологии и психологии, в то время как большинство других наук пребывает в коме.
 

Впрочем, расцвет отдельных научных дисциплин, точнее, весьма специфической, непосредственно соприкасающейся с практикой части их организма, мало влияет на общее состояние российской науки и не размывает вывод о том, что она находится в глубоком функциональном кризисе. В массовом сознании этот кризис проявляется как убежденность и ненужности науки и, соответственно, ученых нашему обществу, за которую это сознание к тому же возлагает ответственность не на общество, не способное использовать новое научное знание, а на нашу науку, якобы не способную адаптироваться к рынку. Проявления такого отношения улавливаются опросами общественного мнения. Разговоры о разрушении российской науки и нищете ученых вызывают не сочувствие, а раздражение у большинства наших сограждан, 70% которых считают полезными только медицинские науки, 46%- только инженерные и только 14% видят пользу от фундаментальных наук [19]. Научный труд превратился в одну из самых непопулярных профессий, и не только из-за его смехотворной оплаты, но и из-за массовой убежденности в том, что наука нам не нужна [16].
 

Сами российские ученые, похоже, тоже уверовали в это. Предлагаемые реформаторами отечественной науки стратегии радикального сокращения численности ученых, консервации ядра научного сообщества (предполагающие жертвование всем остальным), а то и просто перехода к импортированию всей наукоемкой продукции (зачем изобретать самим, когда можно купить у "них" уже готовое'') и др. имеют общую основу - признание полного функционального вакуума российской науки и, соответственно, ее ненужности современному российскому обществу. Эта позиция ошибочна, поскольку учитывает только первичные социальные функции науки, но не берет в расчет ее скрытых - вторичных - функций (см. табл.).
 

Одна из таких вторичных - относительно традиционного социального заказа науке, но не по значимости - функций состоит в подпитке системы высшего образования. Наивно думать, что и здесь можно пойти по "импортному пути": не вырабатывая нового научного знания в своем отечестве, преподносить студентам то, которое производится за рубежом. Чтобы преподносить другим новое научное знание, надо самому им обладать, для чего необходимо находиться на переднем крае развития науки и уж, во всяком случае, заниматься ею. Кроме того, как известно, наука производит огромное количество описанного М.Полани "личного", неформализованного знания, которое может быть усвоено только в процессе "живого" общения с коллегами-учеными. Можно утверждать, что качество преподавания пропорционально удельному весу преподносимого студентам "личного" знания, а вообще не обладающий им преподаватель попросту не нужен, - ведь существуют учебники.
 

В результате даже у нас в стране, несмотря на более выраженное, нежели в других странах, разделение научной и преподавательской деятельности, 
Основные функции науки. 

Когнитивные Социальные
Первичные Вторичные
Производство нового 
знания, объяснение мира и др.
“Государственные" (укрепление оборонной мощи, "промывание
мозгов", ‘престижная" функция)
Подпитка системы высшего образования, интеллектуальное обеспечение
других сфер деятельности,
интеллектуализация общества
"Общественные" (ускорение 
научно-технического и социального прогресса, "рыночная”,
мировоззренческая, "чудотворческая" функция и т.д.)
"Элитарные" (создание политических имиджей, подготовка избирательных кампаний, маркетинговые исследования и т.д.)

Схема имеет иллюстративный смысл, не претендуя на исчерпывающую систематизацию функций науки. Естественно, возможно как выделение и других социальных функций науки, так и более подробная дифференциация ее когнитивных функций.

практически все хорошие преподаватели - это ученые. "Чистый" педагог, не занимающийся наукой, способен быть хорошим преподавателем, потому что, оторванный от науки, он может обладать в лучшем случае знанием "не первой свежести". По той же причине, как установлено, качество системы высшего образования зависимо не столько от экономического развития страны, сколько от уровня развития национальной науки, в результате чего многие, например, голландцы или финны предпочитают учиться за рубежом. А отечественная система высшего образования своим общепризнанным высоким качеством во многом обязана отечественной науке.

Все это, конечно, не делает "импортный путь" развития образования невозможным: теоретически можно импортировать не только обезличенную научную информацию, но и ученых-преподавателей. Но это будет стоить куда дороже, чем содержание всей нынешней российской науки, ведь зарубежные профессора не будут работать за те гроши, к которым привыкли их российские коллеги. Да и вообще трудно представить себе какого-нибудь известного, да и неизвестного, американского или английского профессора постоянно работа или где-нибудь в Томске или Хабаровске. Так что импорт здесь не поможет, и высокий уровень российского высшего образования может быть обеспечен только отечественной наукой.
 

Еще одна вторичная социальная функция науки состоит в создании интеллектуальной элиты и в обеспечении “мозгами” других сфер деятельности. Где только нет выходцев из науки, но наиболее заметны они в наиболее престижных видах деятельности - в политике и в бизнесе, причем многие политики до сих пор не порывают связь с наукой, в перерывах между Политическими баталиями защищая диссертации. Как отмечалось выше, почти половина членов нашего нынешнего правительства имеют ученую степень, бывшие ученые составляют примерно треть руководителей крупных коммерческих структур [7], а такие персоны, как А.Чубайс, И.Хакамада, К.Боровой и, конечно, С.Мавроди, известны каждому, хотя и не каждый знает, чем именно они занимались в науке и с какими успехами. Конечно, рекрутам из науки можно поставить в упрек неприятные особенности нашего бизнеса и политики, на что можно возразить, что без них было бы еще хуже Обильный приток "мозгов" из науки в другие сферы деятельности, особенно наиболее престижные и высокооплачиваемые, объясняется не только тем, что долгие годы лучшие умы нации, в силу особенностей советской системы, концентрировались в науке. Наука служит школой мышления, которая органично дополняет высшее образование, предполагающее получение знаний, но не обучение мышлению.
 

В отсутствие национальной науки различные сферы деятельности могут насыщаться вполне квалифицированными специалистами, которые обладают приличными знаниями, но не прошли "школы мышления" и поэтому имеют невысокие интеллектуальные возможности.
 

Следующая вторичная функция науки носит весьма аморфный характер, но это не делает ее малосущественной. Она состоит в создании в обществе интеллектуальной атмосферы, проявляющейся в постановке перед ним некоторых проблем (например, есть-то разум в других мирах или возможен ли машинный интеллект, подобный человеческом), без раздумий над которыми наша духовная жизнь была бы убогой: в поддержании системы отбора и специального обучения наиболее интеллектуально одаренных детей и т.д. Подобный способ влияния науки на общество не очень заметен, но невыполнение наукой данной функции привело бы к тотальной деинтеллектуализации массовой культуры. Наиболее тривиальной иллюстрацией мог бы стать кинематограф, если из него исключить все сюжеты, порожденные наукой – киборгов, звездные войны и др.

Как ни странно, подобные вторичные функции науки более стабильны и независимы от сиюминутной социальной конъюнктуры, чем ее первичные функции, переживающие сейчас кризис и в нашей стране, и за рубежом. Трудно представить себе современное общество, которое не нуждалось бы в передовой системе высшего образования, подпитке различных видов деятельности, интеллектуальной атмосфере. А если и можно представить, то только в виде страны дураков, образ которой вдохновил немало сатирических произведений. 

Из этого следует, что наука нужна либо нужна любому современному обществу и нужна постоянно, а социальные стратегии вроде консервации научной элиты, временного приостановления научных исследований и т.д. напоминают замысел временно - на время бедности - поглупеть с тем, чтобы разбогатев, по звонку будильника поумнеть снова. Временно перестать развивать национальную науку означает "временно" разрушить систему высшего образования, деинтеллектуализировать общество, лишить различные сферы деятельности притока идей и людей, умеющих мыслить. Подобная утопия куда более нелепа и несбыточна, чем те утопии, которыми наше общество жило 70 лет. 

Из неспособности современного общества обойтись без вторичных социальных функций науки следует еще один вывод, который многим, конечно же, покажется дискомфортным. Результативность выполнения наукой этих функций пропорциональна количеству научных идей, вживленных в массовую культуру, и ученых, преподающих а вузах, а также перешедших в другие виды деятельности, которое относительно пропорционально общему количеству ученых в стране. То есть, чем болыие страна, тем крупнее должна быть национальная наука, в противном случае, выполнение ею обозначенных функций будет носить не массовый, а элитарный ха растер: ученых хватит только на преподавание в элитарных вузах и интеллектуальную подпитку элитарных видов деятельности. Малая наука в большой стране, быть может, способна эффективно выполнять когнитивные, но не вторичные социальные функции, которые предполагают "распыление" научных идей и их носителей в обществе, что требует большой науки. Малая наука, в большом обществе эффективно выполняющая свои социальные функции, - такой же миф, как бедная, но эффективная наука. Впрочем, еще один вывод, вытекающий из выполнения наукой вторичных социальных функций, прозвучит еще более неутешительно для желающих сэкономить на ней: как ни парадоксально, в современных условиях только богатые страны могут позволить себе не иметь собственной науки. Дело в том, что восполнять вторичные социальные функции науки "импортным путем" – импортировать преподавателей, консультантов для бизнесменов и политиков и т.д. гораздо дороже, чем выращивать их у себя, и поэтому такая роскошь доступна лишь богатым странам. При нашей же бедности единственная возможность не превратиться в общество дураков - содержать собственных ученых и оплачивать их дешевые услуги. А постоянно развивать науку гораздо экономнее, чем "консервировать" ее, а затем возрождать снова, ибо для ее возрождения, как и для ее создания, опять придется приглашать "немцев и прочих шведов", услуги которых, в отличие от труда наших ученых недешевы. 

Из всего сказанного, впрочем, не следует, что наше общество неизбежно образумится и перестанет разрушать свою науку. Его отношения с наукой напоминают его отношения с природой, без которой оно не может жить, но при этом делает все возможное для ее разрушения. Основные причины подобного отношения к науке определяются состоянием этого общества. 

Во-первых, результаты невыполнения отечественной наукой ее основных функций губительно скажутся на нашем обществе, но не сейчас, а в будущем. Для общества же пропитанного "здесь и теперь - психологией", не живущего, а выживающего, существует только сегодня. Поэтому обращения к массовому сознанию с позиций завтрашнего дня, разъяснение того, что произойдет с нашим обществом, если оно лишится науки, - такой же глас вопиющего в пустыне, как упор на самоценность науки и ее когнитивную функцию.

Во-вторых, политико-экономическая элита, которая выражает не интересы общества, а лишь свои собственные, невыполнение наукой ее вторичных функций компенсирует другими путями. Ее представители отправляют своих детей обучаться за рубеж, и поэтому уровень российской системы образования им безразличен. Поддержание интеллектуальной атмосферы в обществе их тоже не интересует, поскольку они окружают себя "придворными" интеллектуалами. А для интеллектуальной подпитки бизнеса и политики, которыми занимается элита, для того чтобы организовать очередную избирательную кампанию, следить за динамикой общественного мнения или провести маркетинговое исследование, достаточно небольшой "придворной" науки, существующей в виде системы аналитических центров (при Президенте РФ, при Государственной службе РФ и др.). Конечно, элита выражает показную озабоченность бедами российской науки и использует их в своих политических целях, но в действительности ее отношение к ней проявляется в известном высказывании: “Я вам не завлаб какой-нибудь”.
 

Все это означает, что отечественной науке не следует особенно уповать на развитие рыночных отношений и сопутствующие им преобразования общества. Даже если в нашей стране в ближайшие десятилетия удастся сформировать цивилизованный рынок, что крайне маловероятно, это создаст спрос на прикладную, но не на фундаментальную науку. Последняя же в лучшем случае окажется в том весьма незавидном положении, к которому она приближается в развитых странах, переживающих "затоваривание" фундаментальным научным знанием. К тому же, когда основную траекторию развития науки определяет рынок, пусть даже цивилизованный, ученые будут скорее создавать синтетические наркотики, чем прокладывать дорогу в другие миры.

Больше шансов открывает науке социально-политическое развитие нашего общества. Если когда-нибудь в нашей стране будет построена истинная демократия, то есть правящая элита будет выражать интересы основной части общества, это вынудит ее поддерживать науку хотя бы в силу выполнения ее вторичных социальных функций, основной носительницей которых является именно фундаментальная наука.

Для того чтобы направить развитие нашего общества по этому пути, а также для того чтобы выжить в нынешнее трудное для российской науки время, отечественное научное сообщество должно научиться оказывать большее влияние на политику властей и общественное мнение. Это предполагает идейное и организационное сплочение ученых, создание собственной политической структуры (в перспективе - политической партии), способной отстаивать их коллективные интересы, преодоление “парадигмы служения”, воспроизводящейся в превращении из "служащих" (в советском обществе) в "обслуживающих" чужие политические и экономические интересы (в современном российском обществе), выработку "профсоюзного сознания", очень развитого у представителей других профессиональных групп и начисто отсутствующего нашей научно-технической интеллигенции. А также восстановление мировоззренческой, просветительской функции отечественной науки, отнятой у нее сначала советской идеологией, затем - ангажированными (различными финансовыми кланами) СМИ, и состоящей в разъяснении людям того, что происходит в нашем обществе.

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда.

Грант - 95-06-17618.

Литература

Аргументы и факты. 1997. Июнь. № 30.

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

Дейкин А. Скупость в финансирования науки грозит подрывом экономического суверенитета России // Финансовые известия. 1995.10 ноября.

Журнал “Сьянс э ви” об “утечке умов” из России // Мир и мы. 1995. 1 марта.

Захаров Б.,Фортов В. Наука уже в коме // Известия. 1994. 2 ноября.

Значков Б. Если ты такой умный, почему такой бедный?// Итоги. 1997. № 18.

Интеллектуальная миграция я в Россия. СПб.. 1993.

Кефели И.Ф. Наука до и после ИТР // Проблемы деятельности ученого и научных коллективов. 1997. Вып. ХI.

Кугель С.А., Олимпиева И.Б. Трендовые исследования организации научной деятельности (1974-1996) // Проблемы деятельности ученого и научных коллективов. 1996. Вып. ХI.

Кулькин А.М., Авдулов А.Н. Научные и технологические парки, технополисы и регионы науки. М., 1992.

Маршакова-Шайкевич И.В. Вклад России в развитие науки: библиометрический анализ. М., 1995.

Наука в России: состояние, трудности, перспективы ( материал круглого стола) // Вопросы философии.1994. № 11.

Утечка умов в современной России: внутренние и международные аспекты. ЮНЕСКО.1992. 

Филатов В.П. Научное познание и мир человека. М., 1989.

Цапенко И.П., Юревич А.В. Наука “убывающая” // Мировая экономика и международные отношения.1995..№ 2.

Швейцер Г. Возможно ли возрождение науки в России? // Вопросы экономики. 1995. № 9.

Юревич А.В., Цапенко И.П. Мифы о науке // вопросы философии. 1996. № 9.

Equity Theory // Advances in experimental social psychology.N.Y., 1979.

Mirkaya E.Z. Russian academic science today: Its societal standing and the situation within scientific community // Social studies of sciense. 1995.Vol.25.

Rabkin Y.M., Mirskaya E.Z. Science and scientists in the post-Soviet disunion // Social science information. 1993. Vol. 32. N4.

Sagan C. The Dragons of Eden. N.Y.1977. 


Наш адрес:

1997 - 2017.© Василий Леонов
 

Возврат на главную страницу.

Возврат в КУНСТКАМЕРУ.
Rambler's Top100